Конец фильма, или Гипсовый трубач - Страница 175


К оглавлению

175

Посвежев от новой творческой неудачи, Жарынин с головой ушел в ресторанный бизнес, а чтобы быть ближе к родному кинематографу, арендовал кафе на «Мосфильме», назвав его «Большая жратва». Дело, конечно, хлопотное, но доходное, если не считать, что многие друзья-однокашники выпивали и закусывали, как правило, в долг, о котором тут же забывали. Раз в два-три года на Диму накатывала «киномания». Дрожа, словно от лихоманки, он выискивал сценариста или писателя, опубликовавшего что-нибудь заковыристое, делал щедрое предложение и увозил в Ипокренино — поил, кормил, предавал утехам, тратя на это почти все семейные доходы. Да, изображать из себя крупного режиссера стоит недешево…

…Однако до съемок никогда не доходило. Покуролесив, поважничав, насладившись пиром первичных озарений, Жарынин обрывал творческий процесс с помощью необоснованных придирок и обидных капризов. Соавтор обижался и сбегал. Бодрый, свежий, душевно омытый, Дима возвращался в ресторанный бизнес, работавший на то, чтобы игровод изредка мог побыть звездой не меньше Кубрика, Вайды или Меньшова. Но Лариса Ефимовна денег не жалела. Тима вырос, женился и завел свое дело. Главным для нее было здоровье любимого мужа. Кстати, и доктор Мягченко заметил, что после таких творческих загулов болезнь убывает и наступает стойкая ремиссия. Однако постепенно среди сценаристов и писателей устоялось мнение, что Жарынин — человек несерьезный, динамист, фильмов не снимает и связываться с ним, терпеть его чудачества, тратить время и нервы не имеет никакого смысла, а пошуметь в «Ипокренине» можно и так: у Огуревича всегда есть свободные номера. Получив несколько обидных отказов, Дима стал выискивать новые имена в толстых журналах наподобие «Нового мира», но то, что печаталось, наводило на мысль о коллективном помешательстве редакционной коллегии вкупе с авторским активом. Тогда он взялся за мелкие альманахи, надеясь обнаружить одаренных, но неведомых миру писателей, не связанных с кинематографом и ничего не слышавших о создателе и погубителе великих «Плавней»…

— Так вот почему он мне позвонил! — понял наконец Кокотов.

— Да, Андрей Львович, ему очень понравился ваш «Трубач». К тому же вы были неизвестны, талантливы и далеки от кино. Кроме того, Диме очень понравилось ваше лицо на фотографии в «Железном веке» — доброе, милое, простодушное. Он показал мне, и я одобрила…

— Хм! — только и сказала сердитая Валюшкина.

А Коля поглядел через зеркальце на писодея с обидным сочувствием.

— Ну зачем вы так? — Голос Маргариты Ефимовны задрожал. — Разве вам плохо было с Димой?

— Хорошо… — искренне отозвался автор «Полыньи счастья».

А ведь и вправду, эта безумная неделя в «Ипокренине» — самое яркое событие в его жизни! О чем он вспоминал, лежа под капельницей в клинике? О детстве? О первой любви? О первой книжке, пахнувшей типографской краской? Нет! Он вспоминал об этих сумасшедших днях, когда придумывали сценарий, который, как у неумелых чародеев, превращался во что угодно — только не в экранизацию «Гипсового трубача». А сколько было завиральных фантазий, озарений, сдобренных перцовкой, сколько обид и примирений! Какое время! Даже о том, как игровод его однажды поколотил, писодей вспоминал с мемориальной теплотой, словно о воспитательных материнских подзатыльниках. А разве можно забыть женское разноплотье, обрушившееся там, в «Ипокренине», на Андрея Львовича, не избалованного прежде дамской уступчивостью! Ах, какие соблазны: муравьиная тропка, титановая шейка, гаражное вино, камасутриновая мощь! Если бы не тайная сила тибетских гор, открытая ему несчастным старым Болтом, разве была бы с ним сегодня Валюшкина, спасшая Кокотова от верной смерти? Да мало ли всего… Эта легендарная неделя похожа чем-то на китайский пейзаж, в который можно всматриваться вечно, блуждать в завитушках рисунка бесконечно, находя все новые и новые фигурки, детали, подробности…

— Подъезжаем! — с облегчением доложил Коля.

— Я сама во всем виновата! — вздохнула Маргарита Ефимовна.

Поначалу все шло как обычно. Охваченный творческим порывом Жарынин взбодрился, напитался здоровьем и ожидал, что после первого, ну, второго отвергнутого синопсиса Кокотов вспылит и уедет. Но писодей оказался терпеливее предыдущих соавторов, а тут еще история с несчастным лицедеем Ибрагимбыковым, решившим заработать, изображая бандита. В результате у игровода возник навязчивый бред кинжальной войны со злом…

— Господи, зачем только Тимочка подарил ему эту трость с кинжалом! — воскликнула вдова. — Дима так любил разные ненужные вещи…

А тут еще доктор Мягченко, как на грех, догуливал отпуск. Маргарита Ефимовна позвонила ему и получила инструкцию: мужа из «Ипокренина» срочно забрать, а Кокотову объяснить, что из-за мирового кризиса мистер Шмакс разорился, и кино отменяется.

Услышав свое имя, миттельшнауцер шевельнул острыми ушами и посмотрел на людей темными догадливыми глазами.

— Андрей Львович, я ведь собиралась к вам в тот день — вечером. Тима обещал меня отвезти. Опоздала…

— М-да…

— А знаете, кто придумал назвать спонсора фильма так же, как нашего песика?

— Дмитрий Антонович?

— А вот и нет. Я! — гордо сообщила она и заплакала.

XI. Ипокренинский бювет

Поворот на «Ипокренино», прежде скрытый зарослями ольшаника и борщевика, еле приметный с трассы, теперь был так разъезжен, размозжен и разворочен, словно здесь, выполняя боевой приказ, проломилась танковая дивизия с приданной ей колонной дырявых цементовозов. На месте скромного фанерного указателя «ДВК „Кренино“ — 7 км» высился огромный красочный рекламный щит наподобие тех, какими в городе закрывают торцы многоэтажек. Изумленный Кокотов попросил недовольного Колю на минуту остановиться, вышел из машины и, задрав голову, прочитал:

175